Благоустройство места зимования ...
Почему фотографии получаются не ...
Что-то новое в журнале

А. А.: Да, конечно, хотя это – пограничные явления. И грань между ними бывает очень тонкой. Вот только подходят они к ней – с противоположных сторон: стихопроза – это проза с усиленной ритмической организацией и, обычно, повышенной образностью; а свободный стих – это, безусловно, стихи. Тут важную роль играет установка автора: что именно он пишет. И, вслед за ним, у читателя – что именно тот читает. По-моему, у Лотмана в “Анализе поэтического текста” есть это тонкое наблюдение: один и тот же текст по-разному читается в зависимости от того, полагаем ли мы его стихами или прозой. Ну, и пишется по-разному. Так вот. Стихопроза – это проза, а свободный стих – это стихотворение с соответствующей структурой. Казалось бы, технический вопрос, но за ним стоят разные типы мышления. Вообще, поэзия и проза имеют разное происхождение.


Но не будем спорить здесь о рифме. У поэзии много музыкальных средств и без нее. Да к тому же пустое рифмоплетство так часто вызывает только досаду, подменяя собой настоящее поэтическое творчество.
Мы знаем, что в греческой и латинской поэзии, богатой аллитерациями, и совсем не было рифмы. Шекспир в своих трагедиях и комедиях пользуется ею только изредка. Без рифм зачастую обходится испанская поэзия. Отсутствовала она и в "Эдде", и в наших былинах, и в "Калевале".


Во-вторых, наличие рифмопары облегчает запоминаемость стихотворения (мнемоническое свойство рифмы). Некоторые исследователи считают данное явление тоже положительным (А. Коваленков). По моему, все обстоит как раз наоборот. Запоминаемоеть рифменного стихотворения приводит к его амортизации. Живя в подсознании, оно возникает кстати и некстати, забалтывается, психологически стареет, утрачивает новизну и остроту.


А. А.: Всякий поэт рождается – если рождается – в тот момент, когда находит адекватную себе форму. Потому что искусство всегда связано с формой: оно предлагает форму мировосприятия. Я, естественно, как и все, начинал с регулярных стихов – силлаботонических, иногда тонических. Их даже печатали где-то. В какой-то момент я забуксовал. Я обнаружил, что то, что мне необходимо выразить – ну вот та самая несловесная, образная субстанция, которая в голове, – безнадежно деформируется при втискивании в регулярный стих. Ведь смысл поэтического мастерства – это найти такой состав слов, который, в идеале, позволит читающему воспроизвести в себе то зыблющееся облако ощущений, которое ты хотел передать. Вот чего я добивался. И увидел, что как только какие-то слова меняются на иные, или порядок их меняется – а это обычная вещь при работе с регулярным стихом, – что-то в этой чувственной картине пропадает, а другое, чего я не хотел, наоборот появляется...


В строгой метрике дантовских терцин, в стихотворных размерах Петрарки, Шекспира, Гете, Пушкина многие поколения поэтов еще будут открывать глубокие, неразгаданные тайны. В этих размерах они найдут многоступенчатую голосовую лестницу, которая соответствует многообразию чувств, пережитых поэтами, народом, человечеством.
Значит ли это, что стихотворная форма должна оставаться незыблемой, закостеневшей, скованной раз навсегда установленными канонами?


Каша Сальцова
"Природа - это процесс, свидетелем и участником которого я временно являюсь". С. 4